Post navigation

тексты

Неликвиды: звон в ушах, текст номер раз

Disclaimer: какое-то время назад я позволил себе небольшую мистфикацию с виртуальным персонажем – в другом журнале и в одном из сообществ. Тексты эти лежали просто так, пока прекрасная [info]marta_ketro не предложила участие в одном литературном проекте. Очень интересно было попробовать переписать тексты сколько-то летней давности. Переписывал в гнусном аэропорту города Ташкект, в Гималаях – в ожидании старта и проч. В проект эти ужасы не пригодились, но выкинуть их просто так мне жалко. Засовываю под кат, потому что там мат и порнография непечатная лексика.

Особенно сладостно мы били посуду. С воплями. Хрупкие худые руки с голубыми тонкими венами, такие были еще в одном месте: во впадинке между бедром и лобком; однажды она метнула в меня тяжелую суповую чашку и попала в косяк, осколок так и остался торчать в дереве. Я пытался выковырять его швейцарским армейским ножом, осколок обломился — остался белеть в темном древесном сколе.

Все было мучительно, с изменами, слезами, вызовами скорой. Кажется, я пытался бить какого-то ее мальчика, не знаю, любой из них был в три раза больше, чем я. Помню совершенно точно: после той сцены она, голая и еще мокрая от секса с ним, сидела, бесстыдно скрестив ноги, на столе и рвала в полоски, холодно глядя мне в глаза, любимый томик Хайдеггера. Любимый мною томик, конечно — для нее Хайдеггер всегда был слишком холоден и рассудочен.

Не думаю, что она сознательно хотела меня убить. Скорее — ей не приходило в голову, что смерть будет неизбежным побочным эффектом этой степени давления на меня. После второго по счету суицидального эпизода друзья отпаивали меня коньяком в парке. Изведя на меня одного ровно бутылку, они разочарованно растворились в темноте. Проснувшись утром я увидел, что прямо за стеной парка — дурдом. Судьба — и я пошел сдаваться. Длинноволосая дежурная барышня в приемном покое готова была выслушать. После часового монолога я вдруг осекся, увидев в глазах доктора: в дурдом меня не берут. Она отвезла меня к себе домой — далеко за кольцом, помню троллейбус, который шел бесконечно долго.

Однажды, когда я был совсем маленький, я ехал куда-то на окраину в таком же троллейбусе. От остановки до остановки там далеко, троллейбус мчался, содрогаясь изношенными сочленениями, дребезжа стеклами. Под кривым навесом остановки не было никого, и водитель нажал еще, прохрипел в микрофон: “Следующей остановки не будет”. Наверное, мы с ним понимали эту фразу по-разному – мне стало страшно. Троллейбус, который гонят быстрее, чем он может, стонет — это такой высокий, пронизывающий звук.

Я был пассажиром такого троллейбуса с момента, когда разбилась та чашка, мчался все быстрее и быстрее. Водитель не соврал и следующей остановки не предвиделось. Доктор была первой возможностью сойти — за много-много месяцев: куда идет троллейбус было очевидно даже мне. А так — повезло, меня взяла домой главный врач “буйного” отделения, прибыл по адресу. У нее была чистенькая времянка посреди сада, где-то в другом его конце был еще дом, и там жили родители, не слышал и не видел их ни разу. Зато, боюсь, они не могли не слышать меня.

Терпеливо пробуя разные транки, доктор подобрала комбинацию, которая снимала почти все: дрожь и бессонницу, истерики и слезы, оставляя при этом возможность читать: я больше не забывал, как струльдбруг, начало предложения. До сих пор чувствую себя виноватым перед неизвестными мне психами: каждое новое сочетание она, думаю, тестировала в диспансере, прежде чем принести горсть таблеток домой. Выздоровление мое радовало доброго доктора чрезвычайно: во-первых, пребывая в истерично-транковых сумерках, я был психически относительно стабилен, но страдал половой дисфункцией, которая прошла сразу после отмены лекарств; как я подозреваю, было и во-вторых: материалов она собрала предостаточно, как минимум, для статьи.

Первый раз выйдя из дома – через неделю после отмены курса, я немедленно омрачил ее радость: утром она вызволяла меня из милиции, думаю — за деньги (они сразу поняли, что псих, и даже не били). Милицию не помню совершенно — сразу улицу и её злое, обиженное лицо.

Отчетливо помню момент, когда, только выйдя из ворот маленького сада в уличные сумерки, оттаивающим от лекарств сознанием я понял – единственное, что осталось в моей жизни – это тот осколок фаянсовой чашки в дверном косяке. Я почти видел его – под слоем новой краски после ремонта. Кусочек дешевой чашки плотно сидел неглубоко в древесине. Меня хватило ненадолго: милицию вызвал мужик, который купил у меня ту квартиру; я плакал у него под дверью, потому что не мог открыть новый замок своим старым ключом.

About kostik